Любовь по погоде

 

Никогда не пойму, почему весна считается идеальным временем для влюбленности. Если только возникновение романтических отношений не входит в список хрони, обостряющейся под ледоход. Вместе с печеночными коликами, навязчивым неврозом, астмой и наплывом слуховых галлюцинаций.

Прелесть заторможенно-расплавленного курортного романа тоже не ободряет – навевает скуку даже не расхожесть фабулы, а вялость ощущений, горячечных только на первый взгляд. У летнего романа есть удобная особенность – теплая органика ленивой близости здесь так красиво сочетается с совершенно изумительным покоем абсолютной отдельности, что остроумия в игре дистанций не больше, чем в вышивании гладью. Совершенно непонятно, как потом с таким неинтригующим началом жить на морозе, но можно списать скорую исчерпанность на рефлекторную механику морали типа “срыв-устой”.

В общем, сезонный момент в отношениях – вещь трогательная, изначальная и никуда не уходящая, как полюбившаяся вместе с самим любимым существом интонация телесно-эмоциональных взаимодействий. Любовь бывает летняя, зимняя и демисезонная, что ли. Первый вариант – для ленивых, второй – для бесстрашных. Весной – сумбур и нечленораздельность поведения, по осени – фантазия и артистизм. Неважно, сколько это длится, появляются ли дети, как меняется погода и случаются ли ураган, потоп или глобальное вымирание всех динозавров. Температура, влажность воздуха, атмосферное давление и сила ветра в тот момент, когда случается любовь, – неисправимая психосоматика отношений. То, что помнит и понимает не голова, а точно знают оба организма целиком.

Категории свободы, случая, судьбы и продолжительности условны и касаются исключительно мозгов участников романа. Циклон для отношений важнее представлений о времени, планах, свободах, обязательствах и прочих правилах игры, в которых чем точней договоришься, тем удачнее сыграешь. Циклон врастает в отношения и остается там жить, задает тон, манеры, темп, повадки.

Пляжная история интересна не отрывом, а в основном теплом. Его количеством, переходящим даже не в качество, а сразу в объем. Горячий воздух плавит формы, легко заполняя все лакуны между романтически настроенными телами.

Летняя влюбленность по-крестьянски простовата, по-пастушески мила и так же туповата и бодра, как пластика песчаного волейбола. Она не то чтоб откровенна – откровенность все-таки существенна лишь когда контекст предполагает общую закутанность. В жаре чувства так ленивы и медлительны, что даже топлесс – только видимость кокетства. Еще больше – простодушие. Накроешь летнюю любовь сугробом – и ей придется до поры представиться борьбой за выживание.

Зимняя – самоотверженна и скрытна. Тепло снаружи и тепло внутри – принципиальная разница в ощущениях. И прямая противоположность жажды: льдом по пузу или глинтвейна внутрь, быть ближе или, желательно, подальше, и так дышать нечем.

Отношения весенние – истерические и амбициозные. Такие хотят жить вечно. Им мерещится комфорт и изобилие, а в основании у них – мучительный и мутный неотрефлексированный авитаминоз.

Осенние романы ярче, артистичнее. Сентябрьский должен быть как шоколад после обеда – гимнически торжественным и скроенным по летнему рисунку самоуверенности и всемогущества.

Ноябрьский – странный от несвоевременности подарок, по-зимнему уютный, но без стоицизма, с возникающей от прошлой летней жизни выразительностью, но без расслабленной прохладцы, от всеобщего оледенения – нервный, осторожно-ласковый. Здесь теоретическая возможность открытости – не запрос, но нюанс. Словно игра в волнующую откровенность, затеянная новогодним мандарином, – некоторый эпатаж, но исключительно в контексте вымороженной елки. Ноябрьские повадки – недоговаривать и не смотреть в упор, искать уюта и пристанища, находить тепло в зазорах между жестами, существенное – между словами, важное – в необязательном придаточном предложении, ждать разговора, заменять любовь на книжки и кино, считать себя (тебя) скорее текстом, нежели телом, но ждать превращений (дым в дом, дом в даму, как говорила известной девочке одна синяя гусеница). Представлять, что скоро будет Новый год и новая жизнь. И все исчезнет в темноте пуховика – сугроба – дома – пледа – колких шерстяных носков – затерянных миров арктического толка, вырастающих на каждой пятой Мужчиныбусной остановке. Драгоценность странного случайного прикосновения снова станет безусловной, невозможной, легкой и пронзительной. Женственность и мужественность окажутся не только лишь физиологией, но еще иг