Суд глазами судебного переводчика в Германии

 Непредвзятое мнение

perevod v germaniiЕсть один участник процесса, наблюдающий картину расследования чуть ли не с момента задержания подозреваемого вплоть до оглашения приговора. Это судебный переводчик. Согласно закону, он ответственен только за точность перевода с одного языка на другой речей всех участвующих в деле сторон. Результат расследования его не касается, значит, заинтересованности в раскрытии преступления или в оправдании подсудимого у него нет. Тем интересней его оценки.

Для “чистоты эксперимента”, т. е., чтобы мои собеседники – присяжные переводчики-синхронисты – были максимально откровенны и не “сглаживали острые углы”, по взаимному согласию их имен я называть не стану.

– Ясно, что, переводить вам приходится показания и потерпевших, и свидетелей. Но остановимся именно на обвиняемых из числа русскоязычных. Какое впечатление производят такие процессы?

– Грустное впечатление. Под следствием и судом чаще всего оказываются молодые немцы из России. Как правило, это ребята из неблагополучных семей. Совершаемые ими преступления так или иначе связаны с наркотиками: или хранение в количествах, больших, чем это дозволено, или купля-продажа. Кражи из магазинов: деньги-то для покупки дозы нужны, вот и тянут, что плохо лежит. Да ведь это только кажется, что лежит плохо – камеры слежения всюду, охрана бдит. Многих привлекают к ответственности за драки (агрессивность – прямое следствие наркотиков или алкоголя). В немецком уголовном кодексе нет статьи за хулиганство – такие действия квалифицируют, как причинение телесных повреждений различной степени тяжести.

– А какова степень тяжести наказания?

– Это настоящий камень преткновения для большинства подсудимых из числа поздних переселенцев. Германский закон гуманен, он дает возможность оступившемуся исправиться, и суды следуют принципу постепенности наказания. Т. е., первый приговор носит в большей мере воспитательный характер. Второй, как правило, тоже не связан с лишением свободы. Вот на третий раз – да, тогда заключения не избежать. Но подсудимые этого не понимают, считая, что раз не посадили – значит, не виноват. Нравоучения, воспитательные меры – для большинства это пустой звук. Что в результате быстро приводит к рецидиву.

– Что типично для таких процессов?

– Обычно ребята достаточно откровенно рассказывают о содеянном, не юлят, как это бывает, когда в качестве подсудимых оказываются их сверстники из других этнических групп (например, восточного происхождения). Еще типично то, что их родные на судебные заседания являются крайне редко. Ведь если подсудимый старше 18 лет, то вызов повесткой в суд его родителей законом не предусмотрен. А сами они на заседания предпочитают не показываться. В тех случаях, когда их на стадии предварительного следствия допрашивают в качестве свидетелей, они почти всегда просят, чтобы их чадо направили на принудительное лечение. Но ведь здесь нет ЛТП, какие были в Союзе. Вот они и опускают руки, клянут либеральные законы, беззубость полиции и суда. И не желают (или не могут) понять, что здесь абсолютно иной подход к наркоманам и алкоголикам. В Германии лечение от этого зла проводят только при наличии у человека осознанного желания лечиться. В закрытые клиники помещают лишь социально опасных. А если, например, наркоман кого-то избил, то его и осудят за избиение, а лечиться от наркозависимости или нет – это решать ему самому. И нечего “копья ломать” на тему, хорош немецкий закон или плох. Раз уж люди решили здесь жить, то и следует подчинятся тому закону, который здесь действует.

– Насколько детально исследует следствие и суд личность обвиняемого?

– Очень обстоятельно. Скрупулезно собирают все доступные характеризующие данные: где родился, в каких условиях рос, где и как учился, и т. д., и т. п., и пр., до мелочей. Так что, вынося приговор, представление о том, каков подсудимый, имеется достаточно полное. И еще насчет обстоятельности следствия. К допросам следователи готовятся тщательно, выстраивают допросы очень грамотно тактически и психологически. И никогда не позволят себе проявить личные эмоции или неуважительного отношения в адрес допрашиваемого, каким бы он ни был монстром. Хотя после допросов волю эмоциям ребята иногда дают. Среди следователей криминальной полиции много молодежи, но руководители подразделений люди с опытом, в возрасте. Надо отметить, что закрытость в этой среде – чрезвычайная. К примеру, нам для этого интервью запретили приводить какие-либо конкретные примеры даже по тем уголовным делам, где судебные приговоры вступили в законную силу.

– Какова роль адвоката во время следствия и суда?

– Если подследственный говорит адвокату: “На самом-то деле я, действительно, сделал то, в чем меня обвиняют, но улик у них нет, поэтому я буду всё отрицать”, то ни к чему хорошему такая позиция не приведет. Более того: она может только ухудшить положение подследственного. В Германии действует закон, согласно которому адвокат при определенных условиях может быть допрошен следствием и судом. Так что не при всех обстоятельствах немецкий адвокат вправе ссылаться на адвокатскую тайну. Здесь защитник не подсказчик в вопросах, как избежать наказания путем создания ложной версии или другим противозаконным способом. Адвокат всегда будет убеждать своего подзащитного дать признательные показания, т. к. они свидетельствуют о раскаянии в содеянном, что является первым шагом к исправлению. А уж что подзащитные решают – это дело их совести.

– Чаще всего приходится переводить в процессах по делам о восстановлении на работе. В большинстве своем они возникают из-за расторжения по инициативе работодателя бессрочного трудового договора. Споры, возникающие при досрочном расторжении договоров, заключенных на определенный срок (обычно на год) до судов вообще не доходят. А если и доходят (такие случаи единичны), то заканчиваются они не восстановлением в прежней должности (т. к. годичный срок ко времени рассмотрения дела уже истекает), а выплатой уволенному небольшой денежной компенсации. Правда, наш человек и этому рад.

В Германии суд, в первую очередь, защищает интересы наемных работников. Как правило, если в увольнении нет грубой вины самого уволенного, то суд принимает решение о его восстановлении. Или обязывает работодателя оплатить вынужденный прогул и начислить приличную компенсацию (Abfindung). Но сплошь и рядом при рассмотрении дел выясняется, что уволенный упустил возможность уладить конфликт в досудебном порядке, обратившись в профсоюзную организацию (к счастью, это не лишает работника права на обращение в суд). Да, не во всех фирмах есть профорганизация. Но практика показывает, что и в тех случаях, когда профорганизация имеется, уволенный туда не обращался. Спрашивает судья горемыку: почему? А он отвечает: я не знал. Или еще лучше: а зачем? профсоюз все равно не поможет, раз шеф так решил.

Это не только юридическая безграмотность наших людей. Это перенос на здешнюю почву наших “совковых” представлений. Здесь профсоюз не пляшет под дудку администрации. Но и по собственной инициативе члены профкома не пойдут выяснять у работника обстоятельства его увольнения. В особенности, если шеф представляет для согласования с профсоюзом распоряжение об увольнении, подписанное самим увольняемым. Раз подписал – значит, так всё и было. Чего ж вмешиваться?

То же самое и с письменным предупреждением о недопустимости какого-то, якобы, совершённого проступка, чреватого увольнением. Мало ли, какой предлог найдет невзлюбивший работника шеф, чтобы вынести письменное предупреждение (Mahnung)! Моббинг – он ведь не только среди коллег встречается. Со стороны руководителя к подчиненному он тоже бывает. Подкопит шеф три “манунга”, и выгонит. Не подписывать надо эти бумажки, а немедленно обращаться за защитой в профсоюз, а нет профсоюза – вот тогда прямо в суд!

Бывает, что работники сами увольняются, не выдержав, например, подсиживания со стороны коллег и не осмеливаясь хоть как-то защититься. Иногда доходит до абсурда. Вот недавний случай. Молодая сотрудница (из наших) вскоре после поступления на работу стала получать выговоры от шефа за ошибки в расчетах. Происходили они из-за неверных исходных данных, которыми ее умышленно снабжала опытная коллега-немка. Но объяснять это шефу девушка постеснялась (“ябедничать нехорошо”!), решив уволиться по собственному желанию. Тем самым она, во-первых, на 12 недель после увольнения лишилась права на получение пособия по безработице. Во-вторых, обрекла себя на мытарства при последующем трудоустройстве (ведь на новом месте вряд ли поверят в правдоподобность такой причины ухода). И только когда, уволившись, она с этим столкнулась, то поняла, какую глупость совершила.

Не секрет, что наш человек трепещет перед начальством, смертельно боится конфликтовать, терпит до последнего, а потом бежит к адвокату консультироваться. Причем, если за консультацию еще заплатить способен, то взять адвоката для ведения процесса он обычно позволить себе не может. И страховки на правовую защиту (Rechtssutzversiecherung) у нашего человека нет. Причем, как правило, ее нет не по причине отсутствия у человека средств, а потому, что считает, что такая страховка – попусту выброшенные деньги. А в итоге приходит наш человек в суд один-одинешенек. И еще хорошо, что вовремя приходит, не пропустив срок исковой давности!

Ведут себя наши в судах боязливо, прав своих не знают, от волнения и на родном-то языке не могут сформулировать свои мысли. И жалко их бывает – ужасно. А что сделаешь?… Сколько раз к переводчикам обращались такие горемыки с просьбой: “Ой, голубчики, помогите, Христа ради! Я ведь ничего не понимаю в этих законах!”

Но мы же не адвокаты. Более того: как присяжные переводчики, ни один из нас не имеет права оказывать какое-либо содействие сторонам судебного процесса, кроме как максимально точно переводить сказанное. Мы в этом присягу давали, мы за это подписку даем перед каждым процессом, в котором участвуем!

Был недавно в Ганновере гражданский процесс, в ходе которого переводчик, “подправляя” ответы истца, пытался помочь ему добиться неблаговидной цели.

– Да, этот факт известен. Кстати, несмотря на “помощь”, истец не достиг желаемого результата. Но этот случай, пожалуй, исключительный. Чаще встречается другое. Приносит человек на перевод документ и просит: “Вот тут написано неправильно, надо вот так-то, вы напишите, как я говорю”. Объяснишь “просителю”, что это чистейшей воды подлог, идти на который – что называется, себе дороже. А в ответ видишь искреннее непонимание: “Подумаешь, да что уж такого страшного?”.

Вообще большинство бед наших людей происходит из-за их стойкой привычки жить в Германии по образу и подобию жизни в бывшем Союзе. Всё это из-за их неинтегрированности в немецкое общество. Не говоря уж о навязшей в зубах проблеме владения немецким языком (без этого интеграция вообще немыслима), и при сносном-то немецком нельзя ограничиваться только теми контактами, которые вызваны бытовой или служебной необходимостью. Надо вживаться в этот мир, как бы трудно ни приходилось. А что трудно – это факт. Вот недавний пример: попросила одна дама посодействовать внедрению разработанного ею серьезного проекта, направленного на работу с неблагополучной аузидлерской молодежью. Созвонились с высокой инстанцией, вкратце изложили идею, попросили “термин”. Но на том конце провода заинтересовало лишь одно: какую организацию дама представляет? И узнав, что она – сама по себе, тут же потеряли к беседе интерес.

Что и говорить – многие немецкие чиновники лишь делают вид, что занимаются нашей интеграцией. Не раз приходилось слышать в разных вариантах одну и ту же историю: звонят люди (или приходят) в какое-то учреждение, но стоит чиновнику уловить акцент, как тотчас любезный тон сменяется надменным, а то и пренебрежительным. На это можно дать такой совет: не теряйтесь! Иногда достаточно строго переспросить (или демонстративно записать) фамилию такого чиновника, как тут же любезность возвращается и вопрос конструктивно решается. Не надо лебезить перед чиновниками. Мы – не нелегальные иммигранты, нам нечего бояться, немецкий закон нам гарантирует массу прав. Надо только их знать и грамотно пользоваться. Не забывая при этом о своих гражданских обязанностях.

Добавить комментарий